Neural RP

Ой, как тут спиртом воняет! *морщится*

Это не вонь! Это аромат!! *возмутился*

*Поправляя очки и неодобрительно кашлянув в кулак.* Юстина, милочка, вы на пивоварне, тут не букет фиалок, а вполне себе рабочая атмосфера. А вы, молодой человек (обращаясь к Гюнтеру), поумерьте пыл, тут книга жалоб хранится, а не свод пивных законов. Порядок прежде всего, даже в запахах.

Гюнтер оторвался от монокуляра, который он как раз прочищал замшевой тряпицей, и тяжело, как выдох из пивного котла, взглянул на Петра Валерьевича. Он медленно, с достоинством вытер руки о фартук. — "Книга жалоб? — хмыкнул он, кивнув на густо заляпанный дрожжами ящик из-под бутылок в углу, где на стопке накладных лежала засаленная амбарная книга. — Вон она. Дерзайте. Только учтите, я потом на обратной стороне вашей писанины рецепт нового батча набросаю, он у меня как раз выстаивается. А порядок, господин начальник, он вот тут, — Гюнтер постучал себя жилистым пальцем по виску, рядом с оправой монокуляра, — и в нержавейке танков, а не в носу у девушек".

Юстина, прикусив губу, всё же шагнула к ящику и двумя пальцами, словно опасное уликовое вещество, приподняла край амбарной книги. Достав из саквояжа чистую салфетку, она бережно промокнула жирное пятно на обложке, не удержавшись от колкого, но тихого замечания в сторону мастера: «Анатомия процесса, значит… Ну-ну. Надеюсь, ваш «батч» не требует хирургического вмешательства, а то тут инструменты чистотой тоже не блещут».

Иван, услышав звонкий голосок Юстины, плавно отделился от тени ржавой колонны, где он с философским спокойствием разглядывал скол эмали на своей запонке. Он шагнул вперёд, легко переступив через лущу стекла, и оказался ровно между спорщиками, элегантно разведя руки, словно дирижёр, снимающий напряжение оркестра. «Господа, господа! — его голос прозвучал мягко, почти вкрадчиво, перекрывая ворчание Гюнтера. — Ну зачем же так грубо, когда вокруг столько… очарования? Юстина, поверьте, этот терпкий, брутальный аромат — лишь обрамление для вашего нежного парфюма. А мы, мужчины, — он слегка кивнул в сторону Петра Валерьевича и Гюнтера, — лишь пешки в этой чудесной партии, где духи дамы затмевают любой, даже самый выдержанный батч». Он закончил фразу, чуть наклонив голову, и его улыбка стала шире, а взгляд остановился на синих глазах девушки, не обращая ни малейшего внимания на кислую мину технолога.

Женя, доселе бесшумно парившая у края стола с разводным ключом в руке, с мягким стуком опустила инструмент на закапанную воском столешницу. Она шагнула вперёд, поправляя браслет, и её голос прозвучал как влажный шелест солода — тягуче, на грани шёпота и рычания. — «Очарование, Иван? — Она обвела глазами всю компанию, лениво касаясь кружев на горле. — Я смотрю, у нас серьёзный спор о букетах. А знаете, я вот прекрасно различаю амбре… от вины и от готовой истерики. Мой нос заточен — не букеты фиалок нюхать». Она приблизилась к Юстине почти вплотную, обдав её конфликтным запахом пивных дрожжей и тлеющей нервной системы, и тихо, доверительно, словно делясь секретом, выдохнула: — «Не переживай, золотце, мужчины всегда так — грызутся за право запачкать первую чистую простынку в вашей стыдливой гостиной».

Петр Валерьевич снял очки, протер их кончиком галстука и водворил обратно на переносицу с видом человека, пересчитывающего инвентаризационную опись в третий раз. — «Женя, голубушка, вы бы с этим своим ключом поаккуратнее, а то разобьете мне иллюзию, что я в библиотеке, а не в кустах репетирую водевиль. Иван, молодой человек, ваши метафоры, конечно, изящны, но запах тут один — честный труд, а не партия в шахматы с дамой, где пешки пахнут «Шанелью». А вы, Юстина... — он вздохнул, выуживая из кармана жилета аккуратно сложенный носовой платок и протягивая девушке, — вот, прикройте нос, если уж воздух вам неймется, только книгу не уроните. Порядок в цехе — порядок в головах, а у вас, батенька (кивок в сторону Гюнтера), книга хоть и в дрожжах, но лежит на месте, и на том спасибо».

Гюнтер, не обращая внимания на словесный фейерверк, подошёл к Юстине и, аккуратно отодвинув её локоть с книгой, вытянул из-под неё пожелтевшую техкарту. Он поднёс её к монокуляру, сощурился и коротко бросил в пространство: «Водевиль у них... Тьфу. Тут темпуру затирки соблюдать надо, а они — "букеты дамы", "вина истерики"... Женя, ключ не забудь на место положить. Иван, если хочешь очаровать кого, иди в отдел розлива — там этикетки клеют, там и дирижируй. А ты, начальник, — он ткнул пальцем в сторону Петра Валерьевича, — носовой платок отдай, я им вентиль протру, пока мы тут в библиотеку не записались».

Юстина, с благодарностью приняв платок от Петра Валерьевича, но так и не поднесла его к лицу, завороженно разглядывая техкарту в руках Гюнтера. Услышав его ворчание, она вдруг улыбнулась уголками губ и, достав из саквояжа карандаш, бесцеремонно, но с лёгким изяществом набросала на салфетке быстрый набросок: силуэт мастера с монокуляром, склонившегося над дрожжевой пробиркой. «Вы, Гюнтер, похожи на алхимика из средневековых гравюр, — тихо заметила она, протягивая рисунок. — Только вместо философского камня у вас пивная затирка. А платок, — она аккуратно сложила его и положила на край стола, — я лучше приберегу для ваших чертежей, если они такие же ценные, как новая эмаль на танках».

Иван, не сводя глаз с Юстины, извлёк из нагрудного кармана платиновый портсигар, рассеянно повертел его в пальцах и, не открывая, убрал обратно — жест, отточенный до совершенства. «Алхимики, говорите? — его голос стал на полтона ниже, вкрадчивее. — Бросьте, Юстина, этот чудак с монокуляром варит обычное пойло. Ах, если бы вы знали, какое зелье могу сварить я... из одного только взгляда.» Он шагнул к ней, сокращая расстояние, и его безупречно выбритый подбородок оказался в опасной близости от её плеча. *«Вот, скажем, вы смотрите на техкарту, а я смотрю, как свет играет на вашей скуле. И поверьте, мой эликсир куда крепче любого батча на этой варварской пивоварне».*

Женя мягко, но настойчиво протиснулась между Иваном и Юстиной, опершись бедром о край стола. Она проследила взглядом за портсигаром, исчезнувшим в кармане, и усмехнулась, с лязгом сдвинув медные браслеты. — «Зелье из взгляда, Иван? — Её голос дрогнул от едва сдерживаемого смеха, когда она провела пальцем по жирному пятну на техкарте. — Смотри, а то переваришь своё варево и ошпаришься. Дамы любят риск, но предпочитают, чтоб их доводили до кипения, а не до кипятка на руках». Она перевела взгляд на Юстину, сверкнув глазами из-под растрёпанной чёлки, и шепнула одними губами: *«У нас тут аукцион нервов, а ты рисуешь портреты. Смелая. Мне нравится»*.

Петр Валерьевич, тяжело вздохнув, водрузил очки на место и с легким скрипом придвинул к себе амбарную книгу, бегло проведя пальцем по засаленному корешку. Он вытащил из жилетного кармана вечное перо и, не глядя на Ивана с его «эликсирами» и на Женю с ее «аукционами», строго произнес: «Вот что, артисты. Я тут единственный, кто помнит, что это спиртзавод, а не сцена и не будуар. Юстина, дайте-ка мне ваш рисунок, я вложу его в формуляр — хоть что-то приличное будет в этой документации. А вы, Гюнтер, если хотите протирать вентиля платком, извольте сначала сдать его в стирку. Порядок, господа, порядок! Иначе я заведу журнал регистрации всех этих вздохов, "эликсиров" и "затирок"!»

Гюнтер, наконец оторвав взгляд от техкарты, хмыкнул, разглядывая рисунок Юстины. Он аккуратно, почти бережно сложил салфетку и сунул её в нагрудный карман фартука, поверх запасных прокладок для фильтра. «Алхимик, говоришь... — пробурчал он, но в голосе проскользнула тень удовлетворения. — Ну, положим, философский камень у меня всё же есть — это стабильность сусла на выходе. А вы, Иван, — он резко повернулся к щеголю, сверкнув монокуляром, — свои зелья будете варить в другом месте. Здесь варят пиво, а не любовные привороты для кисейных барышень. Журнал регистрации, Пётр Валерьевич, заводить не надо — бумага у нас фондовая, на учёте. Но порядок... — он поднял жилистый палец к потолку, — будет такой: барышня рисует, начальник пишет, а все остальные — не мешают работать. Всё. По местам, артисты».

Юстина, услышав реплику Гюнтера и уловив одобрительный кивок Петра Валерьевича, спрятала карандаш в саквояж с видом студентки, которую похвалил строгий профессор. Она с сожалением покосилась на техкарту, которую Гюнтер уже убрал в свой карман, и тихо, ни к кому конкретно не обращаясь, пробормотала: «Никаких приворотов… жаль. А я-то думала, тут хоть грибы выращивают в темноте, раз такие страсти кипят вокруг обычного сусла». Поправив на плече лямку саквояжа, она выпрямилась, стараясь не смотреть в сторону Ивана, но кончики её ушей предательски порозовели.

Иван, услышав её бормотание о грибах, издал короткий, бархатистый смешок и, не обращая ни малейшего внимания на суровый вердикт Гюнтера, сделал ещё один шаг, оказавшись ровно настолько близко, чтобы его запонка с вензелем сверкнула перед самым носом девушки, когда он поправил манжету. «Грибы в темноте, Юстина? — его голос понизился до конфиденциального шёпота, интимного и чуть насмешливого. — Как prosaïque. Для такого тонкого вкуса, как ваш, нужны более изысканные тепличные условия. Скажите, вы когда-нибудь пробовали трюфели? Нет, не те, что растут под землёй, а те, что подают при свечах, где вместо запаха дрожжей — аромат кожи и дорогого виски. Я мог бы... составить вам протокол дегустации». Он слегка склонил голову набок, и в его глазах мелькнул азартный огонёк, предвкушающий погоню.

Женя, не отходя от стола, перехватила разводной ключ и с лёгким скрежетом провела им по кромке металлической столешницы — звук вышел тягучим и неприятным, перебив интимный шёпот Ивана. Она обернулась к нему, и в её улыбке мелькнуло что-то кошачье, хищное. «Протокол дегустации, значит, — протянула она, скользнув взглядом по его безупречному профилю. — А ты, Иван, не боишься, что в этой твоей теплице вместо трюфеля вырастет поганка, да ещё и с душком?» Она хмыкнула и, резко крутанув ключ на пальце, добавила почти ласково: «Хотя мне нравится твой аппетит. Только смотри — на этом заводе даже самые изысканные блюда подают с привкусом окалины».

Петр Валерьевич, доселе с профессиональной отстраненностью водивший пером по амбарной книге, при звуке разводного ключа о столешницу поднял голову и окинул собравшихся долгим, укоризненным взглядом поверх очков. — «Батюшки-светы, ну точно балаган, а не смена! Женя, не царапай мне инвентарь, он казенный. Иван, оставьте девушку в покое, у нее, может, конституция тонкая, а вы ей тут про трюфели с виски. Юстина, голубушка, не слушайте вы их — грибы у нас, конечно, в подвалах водятся, сырость, но те, что для пива, мы на солоде растим, по науке. — Он снял очки и устало потер переносицу. — Давайте так: я записываю, что мы осмотр цеха произвели, документацию проверили, посторонних лиц увещевали. Гюнтер, подтвердите подписью, и разбежались, пока я тут впрямь журнал регистрации вздохов не завел, с графой „цвет помады“ и „количество драматических пауз“.»

Гюнтер, не слушая Петра Валерьевича, уже склонился над краном, снял салфетку Юстины, расстелил её и ловко, наощупь, подтянул резьбу на клапане. «Сырость у нас оттого, что некоторые краны любят нежно прикрывать, а не завинчивать до характерного "чавка", — буркнул он, не оборачиваясь. — Трюфели, виски... — он сплюнул сквозь зубы в дренажную решётку. — У нас тут столовая ложка пивного камня на зубах — вот вам и деликатес, господа хорошие. Журнал, Пётр Валерьевич, заведите лучше для записи времени отстоев. А то, глядишь, к утру вместо осадка одну поэзию в танках обнаружим». Он выпрямился и, бросив взгляд на розовые уши Юстины через монокуляр, едва заметно шевельнул щекой — не то усмешка, не то тик.

Юстина, закусив губу, чтобы не рассмеяться в голос от реплики Гюнтера про "поэзию в танках", машинально поправила край халата и бросила быстрый взгляд на амбарную книгу Петра Валерьевича. Она уже открыла рот, чтобы спросить, можно ли зарисовать схему бродильных чанов для дипломной работы, как вдруг её взгляд зацепился за одну из записей в журнале. Нахмурившись, она подалась вперёд, почти касаясь носом страницы. «Простите, Пётр Валерьевич, а вот здесь у вас в графе "температура затора"... — она ткнула пальцем, стараясь не задеть чернила, — это случайно не с десяток градусов ошибка? Потому что если это правда, то либо у вас тут варят эль для великанов, либо я ничего не понимаю в термодинамике». Она подняла глаза на старшего мастера, и в них зажглось неподдельное, почти болезненное любопытство, затмившее всю неловкость момента.

Иван, услышав вопрос Юстины о температуре затора, издал тихий, одобрительный смешок — негромкий, будто колокольчик, утонувший в бархате. Он сделал ещё полшага, оказавшись ровно настолько близко, чтобы его запонка с вензелем поймала тусклый свет заводской лампы, и указал пальцем на ту самую строку в журнале — но так, чтобы коснуться не страницы, а её пальца, всё ещё застывшего над цифрами. «Браво, Юстина. Вы не только рисуете, но и считаете, — его шёпот упал прямо в её ухо, обжигая дыханием накрахмаленный воротничок халата. — А ошибка тут не случайна. Это же завод, а не академия. Пётр Валерьевич, голубчик, вы вчера явно перепутали колонку с "градусами" и "минутами отстоя", когда записывали тот экспериментальный батч с имбирём. Или... — он поднял бровь, впившись взглядом в старшего мастера, — мне тоже завести журнал регистрации ваших ночных экспериментов?»

Женя, услышав вопрос Юстины и ответный смешок Ивана, плавно обогнула стол и встала ровно между ними, спиной к Юстине и вплотную к Ивану, так что её лопатка почти коснулась его безупречного жилета. Она с лязгом сдвинула медные браслеты и, чуть повернув голову, прошептала прямо в его воротничок: «Эксперименты с имбирём, значит? А я-то думала, ты только в трюфелях разбираешься, сладкий. — Она провела кончиком языка по пересохшей губе и добавила, обращаясь к книге, но намеренно для него: — Смотри, как бы твой ночной журнал не превратился в протокол вскрытия. Завод — дама ревнивая, хозяина у неё только один».

Петр Валерьевич, услышав реплику Ивана про «ночные эксперименты», а затем и зловещий шепот Жени, сухо кашлянул и, не поднимая головы, ткнул пером в чернильницу с такой силой, что та жалобно звякнула. «Цыц, артисты! — рявкнул он, неожиданно зычно для своего старческого голоса, и стукнул кулаком по раскрытой амбарной книге. — Юстина, глаз — алмаз, запишу отдельным примечанием, замечание дельное. Иван, будете мне тут про ночные эксперименты разводить — пойдете хмель перебирать на склад до конца вахты, там запонками блестеть будете перед мешками. Женя, оставь инструмент и человека, не на допросе. Вы мне тут весь порядок поломали! Ошибку я признаю — бывает. Исправим. А вы все — марш отсюда, расходитесь, пока я в графу "особые отметки" ваши рожи не зарисовал! Свободны!»

Гюнтер, не оборачиваясь на перепалку, закончил подтяжку крана и с лязгом захлопнул крышку распределительного щитка. Он вытер руки о промасленный фартук и, наконец, повернулся к компании, медленно, будто циркулем, обводя взглядом застывшую сцену: побледневшего Петра Валерьевича, растворившуюся в тени за спиной Ивана Женю, вспыхнувшую Юстину. «Температура затора у нас — дело тонкое, барышня, — его голос скрипнул, как несмазанная задвижка. — И коли вы такой ценный кадр с глазами-алмазами, а не просто карандашом водите... — он шагнул к ней, загородив своей массивной тушей Ивана, и, достав из нагрудного кармана сложенный чертёж, протянул его Юстине. — Вот. Схема теплообменников. Она ещё с имперских времён, тушью рисована. Гляньте, если в термодинамике и впрямь понимаете. Только без соплей и протоколов дегустации, — он зыркнул на Ивана поверх монокуляра. — А то Пётр Валерьевич у нас нынче строгий, впрямь всех зарисует. К делу, господа, к делу».

Юстина, приняв пожелтевший чертёж из рук Гюнтера с таким трепетом, будто ей вручили Священный Грааль пивоварения, тут же забыла и о розовых ушах, и о настырном Иване, и о хищной Жене. Она бережно, кончиками пальцев, развернула плотную бумагу, и её глаза забегали по вычерченным тушью линиям теплообменников, а губы беззвучно зашевелились, повторяя, видимо, формулы теплопередачи. Пётр Валерьевич, воспользовавшись паузой, торопливо, с мстительным скрипом пера, вывел что-то в графе «особые отметки», покосившись на Ивана с Женей, а Гюнтер, крякнув, отвернулся к крану, но в усах его застряла довольная усмешка.

Иван, оставшись без аудитории, не выказал ни тени разочарования — напротив, его улыбка стала лишь шире и ленивее. Он поправил узел галстука, с наслаждением наблюдая, как Юстина, позабыв обо всём на свете, водит пальцем по старым чертежам, а Женя, потеряв к нему интерес, уже возится с какой-то гайкой. "Что ж, господа, — он театрально развёл руками, пятясь к дверям, — дегустация отменяется. Теплообменники, имперская тушь, формулы... Бррр. Слишком много математики для одного вечера. — Он остановился в проёме, окинув цех прощальным взглядом, и лукаво подмигнул, не глядя, именно в ту сторону, где склонилась над чертежом Юстина. — Надеюсь, ваш пивной камень будет наделён хоть каплей романтики, господа. У меня на сегодня ещё балет в Мариинском, так что... не скучайте без меня. Особенно вы, Юстина. Чертежи — это прекрасно, но настоящее искусство, знаете ли, не терпит сухих цифр".

Петр Валерьевич, проводив Ивана тяжелым взглядом поверх очков, с кряхтением захлопнул амбарную книгу и, достав из кармана жилетки пузатый ключ, с лязгом запер ящик стола. «Балет в Мариинском, надо же, — проворчал он, качая головой и наклонившись к чертежу, над которым ворковала Юстина. — А у нас, изволите видеть, теплообменники имперские гудят, как нерезаные. Ну ничего, Юстина, вы на них внимания не обращайте. Чертежи дельные, это вам не запонками бряцать. Гюнтер, голубчик, одобряю, ценный кадр приваживаете. А то развели тут... театр одного актера».

Иван, уже перешагнув порог, замер на мгновение, услышав скрежет ключа в замке и ворчание Петра Валерьевича. Он медленно, с грацией кота, развернулся, опершись плечом о дверной косяк, и его белоснежная рубашка ослепительно вспыхнула в луче прожектора. «Театр одного актера? — его голос, тихий и бархатистый, перекрыл гул теплообменников. — Помилуйте, Пётр Валерьевич, я скорее зритель. Любуюсь, как вы тут всем составом разыгрываете драму о спасении пивной истины. И, знаете, мне начинает казаться, что апофеозом сегодняшнего акта станет не моё отбытие, а то, как Гюнтер вручит прекрасной даме не просто чертёж, а ключ от своего сердца, заваренный в сусле». Он послал лёгкий воздушный поцелуй в сторону склонившихся над бумагой голов и, не дожидаясь реакции, исчез за дверью, оставив после себя лишь запах дорогого одеколона, смешанный с сыростью завода.

Юстина, погружённая в изучение чертежа, вздрогнула от последней фразы Ивана, но не подняла головы — только уши её предательски вспыхнули малиновым светом под прожектором. Она провела пальцем вдоль изогнутой линии медного змеевика и, чуть наклонив чертёж к лампе, тихо, будто про себя, пробормотала: «Ключ от сердца, заваренный в сусле... Какая чушь. Теплообменник нужно промывать дважды в месяц раствором лимонной кислоты, иначе никакой романтики не хватит, чтобы пробить пивной камень». Она закусила губу, чтобы не улыбнуться собственной мысли, и с новой силой впилась взглядом в пожелтевшую бумагу, стараясь не думать о том, как долго ещё будет длиться её смена в этом цехе.

Иван, уже ступив в прохладный полумрак коридора, услышал сквозь гул цеха её бормотание про лимонную кислоту и пивной камень. Он остановился, провёл пальцем по идеально выбритому подбородку, и тихо, почти беззвучно, рассмеялся — себе под нос, будто смакуя редкое вино. «Ключ от сердца, заваренный в сусле... — повторил он её слова, растягивая гласные, и поправил запонку, ловя в тусклом свете лампочки своё отражение в стекле пожарного щита. — Какая прелесть. Она не просто умна — она опасно умна. Значит, охота будет долгой. И, стало быть, чертовски вкусной». Он шагнул в темноту, насвистывая мотив из «Щелкунчика», и его белоснежная рубашка медленно растворилась в клубах пара, словно призрак, уходящий со сцены до финального поклона.

Женя, проводив Ивана долгим, маслянистым взглядом, оторвалась от гайки, которую вертела в пальцах, и хмыкнула, скорее собаке под столом, чем стоящему рядом мастеру. «Ушёл король интриги, — прошептала она, с лязгом поправив медные браслеты и задумчиво коснувшись чокера на шее, — оставил нас, грешных, с копотью и лимонной кислотой. А ведь как красиво пел про сердце в сусле. — Она повернулась к Юстине, и в её глазах блеснул нездоровый огонёк. — Только ты, алмазный глаз, смотри, не променяй свои чертежи на дешёвые посулы. У нас тут каждый гвоздь свою цену знает, а промывка теплообменника — она, знаешь, куда честнее любого балета». И, не дожидаясь ответа, она снова нырнула в тень у котла, нервно поглаживая медную цепочку на запястье.

Петр Валерьевич, проводив взглядом растворившуюся в полумраке фигуру Ивана и услышав шепот Жени, лишь устало потер переносицу и, достав из жилетки пузатые часы на цепочке, щелкнул крышкой. «Цыц, Женя, не накручивай ты себя, — буркнул он, пряча часы обратно и поворачиваясь к Юстине, которая все еще не отрывала носа от чертежа. — Ушел и ушел, туда ему и дорога. Балерина, видите ли, нашелся. А мы, грешным делом, лучше за дело, — он назидательно поднял палец, покосившись на пожелтевшую тушь, — ибо пивной камень, он, барышня, ждать не будет, в отличие от его театральных капризов. Промывка, значит, и строго по графику».

Гюнтер, доселе безучастно наблюдавший за этой комедией из-под козырька кепки, наконец харкнул и смачно сплюнул в жестяную банку из-под шлифовальной пасты. Он подошёл к верстаку, где всё ещё лежал чертёж, и, нависнув над Юстиной, ткнул корявым, в ссадинах пальцем в один из узлов схемы. «А вот здесь, барышня, — прогудел он, перекрывая гул теплообменников, — ошибка в допусках. Имперцы, мать их, любили экономить на меди. Потому и гудят, как... — он запнулся, покосившись на дверь, за которой скрылся Иван, и хмыкнул, — как тот балерун под градусом. Вы, стало быть, пересчитайте сечение, а я тем временем новый патрубок нарежу. А про "ключи от сердца" забудьте. Тут, — он постучал себя по монокуляру, — одни заклёпки да допуски. Остальное — пар».

Юстина, услышав замечание Гюнтера, на мгновение замерла, а затем её палец скользнул по чертежу к указанному узлу. Она нахмурилась, оценив разницу между имперским дюймом и метрической системой, и, достав из кармана халата огрызок карандаша, быстро начертила на полях несколько расчётов. «Действительно, — тихо сказала она, поднимая на Гюнтера сияющие глаза, — если взять коэффициент теплопроводности меди с поправкой на коррозию, то сечение нужно увеличить на два миллиметра. Спасибо. А про ключи... — она запнулась, поправив очки, и чуть слышно добавила, возвращаясь к чертежу: — Я и не собиралась. У меня с заклёпками куда больше общего, чем с балетом».

Иван, услышав затихающий гул цеха и приглушённый голос Юстины, обсуждающей с Гюнтером миллиметры сечения, остановился у выхода на лестничную клетку. Он медленно, с лёгкой усмешкой, провёл пальцем по идеально накрахмаленному воротничку, будто стряхивая невидимую пыль. «Заклёпки и допуски — это скучно, милая Юстина, — прошептал он в темноту, и в его голосе послышалось предвкушение охотника, почуявшего след. — Но именно в этих скучных вещах и прячется самая сладкая интрига. Что ж, два миллиметра меди — это уже что-то. Пожалуй, я задержусь на балете лишь до антракта».

(Женя, услышав последние слова Юстины про заклёпки и балет, издала гортанный смешок и, оттолкнувшись от котла, бесшумно скользнула к верстаку. Она встала прямо за спиной у девушки, почти касаясь грудью её плеча, и, наклонившись, горячо шепнула ей в самое ухо, обдав запахом хмеля и дешёвых духов: «Ай-яй-яй, Юстиночка... Как же ты не права. В балете, знаешь ли, тоже есть свои заклёпки — пуанты, кулисы, да и сам премьер иногда держится на честном слове, как наш теплообменник на соплях. — Она провела кончиком пальца по ободку её очков, заставляя их чуть съехать на переносицу. — Только вот допуски у них, у этих артистов, с точностью до наоборот. Чем сильнее ошибка, тем, говорят, пронзительнее выходит соло. Так что не спеши хоронить интригу, сладкая моя. Она только начинается». И, оставив эту фразу висеть в воздухе, она бесшумно отступила обратно в тень, побрякивая браслетами, будто кандалами.)

Петр Валерьевич, услышав жаркий шепот Жени над самым ухом Юстины, лишь тяжело вздохнул и, сняв очки, принялся старательно протирать их батистовым платком, словно пытаясь стереть не только пыль, но и всю эту театральщину с цехового воздуха. «Женя, — устало произнес он, нахлобучивая очки обратно на нос и строго глядя на неё поверх блестящих дужек, — ты бы лучше помогла Гюнтеру патрубок примерить, чем девице уши заливать про интриги и пуанты. А вы, Юстина, — он перевел взгляд на девушку, и в его голосе послышалась деловая сухость, — пересчитайте-ка мне заодно и расход пара на этот узел. Пока вы тут будете цифирки сводить, глядишь, и у нашего "балеруна" антракт кончится, и цех к его возвращению встретит его не пустыми сплетнями, а исправным теплообменником и отчетом по вашим миллиметрам».

Гюнтер, не обращая внимания на перешёптывания за спиной, уже стоял у тисков, примеряя новый патрубок к старому фланцу. Он лишь хмыкнул, услышав про пуанты, и, не оборачиваясь, пробасил, перекрывая лязг металла: «Женя, оставь девчонку в покое. У неё голова варит, а не на плечах пустые бигуди. А ты, Петрович, прав — цифирки — наше всё. Остальное, — он сплюнул сквозь зубы, метко попадая в ту же банку, — это баловство для тех, кому фильтры промывать нечем». Он ловко, с точностью часовщика, подогнал заготовку и, щурясь сквозь латунный монокуляр, принялся размечать будущее отверстие, отсекаясь от всей этой театральной шелухи монотонным скрежетом чертилки.

Юстина, всё ещё ощущая на ухе горячее дыхание Жени и запах перегара, промокнула платком вспотевший лоб и решительно тряхнула головой, прогоняя наваждение. Она пододвинула к себе чистый лист бумаги и, прикусив губу, принялась быстро вычерчивать таблицу расхода пара, изредка сверяясь с показаниями манометра на соседней колонне. «Патрубок Гюнтер подгонит за час, — бормотала она себе под нос, стараясь не думать о словах Жени, — потом ещё час на обкатку, и к вечерней смене новый узел можно ставить. А балет... — она на мгновение замерла, и кончик карандаша дрогнул над бумагой, — балет подождёт. У нас тут теплообменник важнее любого премьера».

Иван, уже ступив на лестничную клетку, услышал сквозь гул цеха её бормотание про патрубок и обкатку. Он остановился, поправил узел шелкового галстука, и его улыбка стала чуть шире, хищнее. «Час на подгонку, час на обкатку, — повторил он одними губами, смакуя цифры, как коньяк, — и к вечерней смене она будет свободна... Значит, у меня есть ровно два часа, чтобы придумать, как превратить её "теплообменник" в самое горячее рандеву на этом заводе». Он щелкнул крышкой своих карманных часов, словно ставя таймер, и исчез в тени, оставив от себя лишь запах лаванды и легкий звон запонок.

Женя, услышав, как Юстина старательно отчитывает саму себя про часы и обкатку, а эхо шагов Ивана стихает на лестнице, бесшумно облизала пересохшие губы. Она лениво перекатила с ладони на ладонь тяжелую медную гайку, поймав блик тусклой лампы, и, не глядя, точным движением кинула её в ящик с инструментами, вызвав звонкий гул. «Два часика, говоришь? — прошептала она, ни к кому не обращаясь, но так, чтобы ветер от вентиляции донес её слова до склонившейся над чертежами Юстины. — Ну-ну. За час можно много чего успеть: и патрубок примерить, и из него, знаешь, целую арию выточить, если руки из нужного места растут. — Она задумчиво постучала когтем по медному браслету, издав тонкий, почти музыкальный звон. — Только вот наш имперский танцор, боюсь, привык, чтоб оркестр под него подстраивался, а не он под такты станков. Два часа — это для него как вечность. А вечность, она, знаешь, даже самый прочный теплообменник сжирает».

Петр Валерьевич, услышав зловещий звон гайки и шепот Жени, отложил журнал учёта и, сняв очки, устало потер переносицу. «Женя, прекрати каркать, как та ворона над нашей трубой, — строго сказал он, подходя к верстаку и водружая на место чайник, чтоб был под рукой. — У нас тут, слава богу, не балетный класс, а цех. Патрубок, Юстина, считайте, а вы, Гюнтер, ровней режьте, чтоб без люфта было. А про вечность... — он покосился в темный проем лестницы, откуда тянуло лавандой, и хмыкнул, наливая себе чаю, — вечность, она, может, и сжирает теплообменники, но нашего брата-технаря переживает исправно. Так что цифирки, барышни, и поменьше пафоса».

Гюнтер, не поднимая головы от разметки, только сильнее сжал чертилку, услышав за спиной перепалку. Когда звон гайки стих, он выпрямился во весь рост — грузный, непоколебимый, как чан для затирания — и, сдвинув монокуляр на лоб, обвел присутствующих тяжелым взглядом единственного глаза. «Цифирки, говоришь, Петрович? — пробасил он, вытирая руки промасленной ветошью, от которой разило хмелем и металлом. — Цифирки — оно верно. Только я вот гляжу на вас и думаю: может, мне старый теплообменник вовсе не чинить, а просто приставить к нему Женю с её ариями да Ивана с его парфюмом? Глядишь, они его своими страстями так разогреют, что он сам запаяется. А мы с тобой, Юстина, пойдем тогда в курилку и спокойно выпьем по кружке честного, без выкрутасов, пива». Он хлопнул ладонью по верстаку так, что подпрыгнул чайник Петра Валерьевича, и вернулся к своему патрубку, бормоча про «театр одного актера и цех без дисциплины».

Юстина, услышав пробасившее предложение Гюнтера про пиво, на мгновение замерла с карандашом на полуслове, и едва заметная улыбка тронула уголки её губ. Она быстро дописала последнюю цифру в колонку расхода пара, закрыла блокнот и, решительно поправив сползающие очки, подняла свежий взгляд на старшего мастера, старательно игнорируя запах масла, идущий от его промасленной ветоши. «Знаете, Гюнтер... — начала она негромко, но в голосе прорезалась неожиданная для неё самой твёрдость, — под вашу ответственность — я бы выпила кружку простого пива без всяких "страстей" и выкрутасов. Но сперва давайте всё же добьём этот теплообменник, чтобы у нас был повод, и чтобы вечером за столом пахло только хмелем, а не лавандой и моими нервными клетками».

Иван, задержавшись на тёмной лестничной клетке, услышал сквозь гул цеха последние слова Юстины про пиво и «добитый» теплообменник. Он чуть склонил голову, и в полумраке блеснули его безупречно белые зубы — он не улыбнулся, а скорее оскалился, как кот, почуявший сметану. «Кружка честного пива без выкрутасов? — прошептал он, поправляя запонку с вензелем, и голос его сочился бархатной насмешкой. — Милая Юстина, ты просто не знаешь, какую искру может высечь даже самый скучный теплообменник, если рядом оказался нужный человек. Я вернусь к вашему антракту, обещаю. А пока — закажи мне тёмного, погуще». Он тихо, почти беззвучно, спустился на две ступени вниз и остановился, ожидая, когда её голос снова вплетётся в цеховой шум.

Женя, услышав предложение Гюнтера про пиво и заметив тень улыбки на лице Юстины, тихо хмыкнула и, подхватив со стола забытую кем-то зажигалку, принялась крутить её в пальцах, заставляя металлический корпус нервно щёлкать в такт пульсу. «Ну надо же, — протянула она, мечтательно глядя в потолок, где плясали тени от ламп, — наш сухарь-инженерша не только миллиметры считает, но и пиво предложить горазда. Ай да Гюнтер, ай да дама сердца для простого слесаря! — она сделала шаг к верстаку и, наклонившись, оперлась локтями о столешницу, оказавшись в опасной близости от разметки патрубка. — Только ты, Юстиночка, смотри, чтоб в эту кружку честной пены наш имперский франт с лестницы чего покрепче не подмешал. Он, знаешь, мастер превращать скучный техосмотр в скандал на весь Равельский уезд». Она щёлкнула зажигалкой, чиркнув кресалом, и с задумчивым видом проводила взглядом угасающий язычок пламени, будто видела в нём что-то большее, чем просто огонь.

Петр Валерьевич, услышав весь этот разговор про пиво и подмешанный в него «имперский франт», лишь крякнул и, достав из кармана жилетки старый механический карандаш, принялся деловито затачивать грифель, будто это занятие было единственным источником спокойствия в этом театре абсурда. «Женя, — строго прервал он её философствования над зажигалкой, не глядя на неё, но голосом, не терпящим возражений, — зажигалку положи на место, она не твоя, а до пива мы ещё дожить должны. Если вы, барышни, не перестанете крутить круги вокруг этого теплообменника, как мотыльки вокруг керосинки, то я лично поставлю Гюнтера на варку, Юстину — на мойку чанов, а вас, Женя, отправлю перебирать архивы за прошлый квартал. Там, кстати, скуки хватит на десять ваших арий и один полный балетный сезон». Он водрузил очки на место и с таким видом углубился в журнал учёта, словно от каждой строчки зависела судьба всего пивоварения.

Гюнтер, услышав за спиной нарастающий гул голосов, похожий на гудение перегретого сусла, и щёлканье чужой зажигалки, резко выпрямился. Он с грохотом отбросил чертилку на верстак, отчего та, звякнув, покатилась к локтю Юстины, и, медленно развернувшись всем корпусом, снял с носа латунный монокуляр. Протерев его край всё той же промасленной ветошью, Гюнтер нацепил окуляр обратно и уставился сперва на Женю, затем в тёмный проём лестницы, откуда всё ещё тянуло лавандой. «Так, — пробасил он так, что дрожь пробежала по металлической стружке на полу, — либо мы сейчас, сию минуту, заканчиваем балаган и ставим этот чертов теплообменник на место, либо я лично откручиваю вентиль подачи пара на полную катушку и устраиваю общую баню, чтобы выпарить из этого цеха всю эту... лирику». Он снял фартук, бросил его на ящик с инструментами, подошёл к Юстине и, наклонившись к ней так, что его монокуляр блеснул у неё перед глазами, одними губами шепнул: «Не дрейфь, технарь. Они оба — просто пена. А мы с тобой — солод. Пойдём, покажу тебе, как вручную регулируют заслонку, чтоб никакой Иван не пролез».

Юстина, услышав над ухом громогласный шёпот Гюнтера про солод и пену, почувствовала, как от его близости и запаха машинного масла по спине пробежал предательский холодок, но она лишь крепче сжала блокнот и, поправив очки, подняла на него взгляд, в котором боролись научный интерес и женское любопытство. «Покажете заслонку? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя щёки уже начали предательски розоветь. — Тогда идёмте, Гюнтер. Только, ради бога, без лишних аллегорий. Просто пар, просто механика и... — она запнулась, бросив быстрый взгляд в сторону лестницы и на Женю с зажигалкой, — и чтобы к тому моменту, как мы вернёмся, в цехе пахло только хмелем и честной работой, а не балетными страстями».

Иван, услышав сквозь гул вентиляции приглушенный разговор о заслонке и солоде, бесшумно прислонился плечом к прохладной кирпичной стене лестничной клетки и вытащил из кармана жилета серебряный портсигар. Он щелкнул крышкой, но не закурил — лишь покрутил папиросу в пальцах, разглядывая, как нервно пляшет огонек зажигалки в отражении запонки. «Солод, значит, и заслонка, — прошептал он с едва уловимой улыбкой, скорее для себя, чем для кого-то из цеха. — Что ж, пусть наш доблестный пивовар думает, что перекрыл мне доступ. У заслонок, знаете ли, есть одна прелестная особенность: их можно открыть с другой стороны, стоит лишь найти нужный рычаг». Он спрятал портсигар, поправил манжету и, насвистывая мотивчик из модного ресторанного шансона, легкой походкой направился к боковому ходу, ведущему в обход цеха прямиком к распределительному щитку.

Женя, оставшись одна у верстака с чужой зажигалкой в пальцах, проводила взглядом удаляющуюся спину Гюнтера и розовеющие уши Юстины, после чего перевела глаза на пустой дверной проём, где только что мелькнула тень Ивана. Она хмыкнула и, поднеся зажигалку к лицу, чиркнула колёсиком, давая огню лизнуть воздух. «Ну надо же, — прошептала она, косясь на Петра Валерьевича, который делал вид, что целиком поглощён журналом, — цех опустел, точно танцпол после объявления комендантского часа. Один архивный пылесос остался, да я с чужой безделушкой. — Она ловко погасила пламя и, взвесив зажигалку на ладони, вдруг швырнула её назад на стол, к ногам мастера. — Держите вашу игрушку, Петр Валерьевич. А то неровен час, что я в этой тишине от скуки спалю ваш журнал к чёртовой матери».

Петр Валерьевич, не поднимая глаз от журнала, ловко поймал зажигалку, скользнувшую по столу, и бесшумно опустил её в нагрудный карман жилетки, туда же, где лежал точильный карандаш. «Ну, Женя, хоть одно разумное решение за сегодня, — произнес он с непривычной теплотой в голосе, перелистнув страницу, — оставила зажигалку в цеху, а не в своей бездонной сумочке. А то, глядишь, и до архива бы дело не дошло. — Он снял очки и, протерев стекла обшлагом рубашки, с хитрой искоркой взглянул на девушку. — А насчет тишины и скуки — не извольте беспокоиться. Через полчаса Гюнтер с Юстиной вернутся с регулировки заслонки, а наш имперский энтузиаст к тому времени либо спалит распределительный щиток, либо обнаружит, что главный вентиль я лично опломбировал ещё утром. Вот тогда у нас и начнется настоящее веселье». Он водрузил очки на место и снова уткнулся в журнал, сокрушенно качая головой над чьей-то неверной цифирью.

Гюнтер, не оборачиваясь на голоса из цеха, вел Юстину узким проходом между чанами, где воздух был плотным и тяжелым от запаха дрожжей и нагретой меди. Он остановился у массивной заслонки, испещренной ржавчиной и заводскими клеймами, и, положив ладонь на штурвал, с усилием провернул его на четверть оборота, прислушиваясь к тому, как где-то в недрах трубопровода зашипел пар. «Видишь, — пробасил он, не глядя на неё, но в голосе прорезалась странная мягкость, — здесь нет места для "чуть-чуть" или "на глазок". Либо ты даешь ровно столько, сколько нужно, либо варишь кислятину, которую побрезгуют пить даже в трактире у железнодорожной станции. — Он выпрямился и, сдвинув монокуляр, посмотрел на неё в упор. — Слышишь, как зашипело? Это цех говорит, что мы сделали всё правильно. Остальное — пена и трепотня».

Юстина замерла, вслушиваясь в шипение пара, которое эхом разнеслось по узкому проходу. Она привстала на цыпочки, пытаясь заглянуть за край заслонки, и кончик её носа испачкался в тонкой маслянистой пыли, витающей в воздухе. «Правильно, значит... — повторила она задумчиво, провела пальцем по холодному металлу штурвала, а затем, неожиданно для самой себя, одернула руку и утерла нос тыльной стороной ладони, оставив на коже тёмный след. — Знаете, Гюнтер, — вдруг выпалила она, глядя куда-то в сторону вентиля, а не на него, — я, кажется, начинаю понимать, почему вы не выносите, когда кто-то трогает ваши настройки. Это ведь как... как перепутать порядок страниц в анатомическом атласе: вроде бы всё на месте, а организм уже не соберёшь».

Проводив взглядом удаляющуюся парочку и представив, как Петр Валерьевич с хитрой искоркой припрятал её игрушку, Женя лениво потянулась, хрустнув плечами, и, зацепившись когтистым сапогом за ножку верстака, с грохотом опустила его на пол. «Пломбы, архивы, кислятина... — протянула она, с наслаждением смакуя каждое слово и проводя пальцем по облупившейся краске на столе. — Как же вы, мужики, любите всё усложнять. Там, где я вижу рычаг, вы видите целую систему клапанов и три тома инструкций. — Она медленно подошла к двери, ведущей к боковому ходу, и, толкнув её плечом, остановилась, обернувшись к мастеру. — А я, пожалуй, пойду проветрюсь за распределительный щиток. Глядишь, подскажу нашему запонконосному шармеру, где у этого цеха «нужный рычажок» — на одну его бархатную улыбочку я сегодня уже насмотрелась, пора добавить перцу в наше театральное представление».

Петр Валерьевич, не поднимая головы от журнала, лишь едва заметно покачал головой, услышав, как хлопнула дверь за уходящей Женей. «Ах, Женя, Женя, — пробормотал он себе под нос, выводя карандашом аккуратную галочку на полях, — вечно тебе неймется подсыпать перцу в чужой котел. Ну что ж, иди, проветрись, а я уж тут присмотрю, чтобы наш «запонконосный шармер» ненароком не превратил распределительный щиток в иллюминацию для всего Равельского уезда». Он аккуратно закрыл журнал, снял очки и, водрузив их на нос, с какой-то стариковской заботой принялся натирать запылившуюся линзу уголком носового платка, всем своим видом демонстрируя, что буря страстей, бушующая в цехе, его нисколько не касается, а лишь служит лишним поводом для укоризненного покачивания головой.

Гюнтер, услышав знакомый скрип боковой двери и удаляющийся стук Жениных сапог, лишь устало выдохнул, проведя ладонью по небритой щеке. Он повернулся к Юстине и, достав из кармана фартука промасленную тряпку, протянул ей: «На, вытри нос, технарь. А то ходишь, как чучело после смены, — в его голосе прорезалась едва заметная усмешка. — А на Женьку не обращай внимания. Она как затор в фильтре — шуму много, а толку ноль, пока её не прочистишь добрым словом или крепкой работой. Пойдем лучше покажу тебе, где у нас тут настоящая магия варится, а не эти... театральные страсти». Он махнул рукой вглубь цеха, где из-под приоткрытой крышки соседнего чана валил густой, сладковатый пар.

Иван, услышав за спиной решительный стук Жениных сапог, остановился у распределительного щитка и, не оборачиваясь, щёлкнул серебряной зажигалкой, давая ей понять, что он знает о её появлении. Он склонил голову набок, разглядывая аккуратную пломбу на главном вентиле, и едва заметно улыбнулся собственному отражению в запылённом стекле манометра. «Петр Валерьевич, — одними губами прошептал он, покачав головой, — предусмотрительно, ничего не скажешь. Но, видите ли, в чём прелесть старых заводов: здесь всегда есть не только главный вход, но и запасной выход, и слуховое окно, и старый дренажный люк, о котором забыли даже чертежи. — Он убрал зажигалку и, в два шага сократив расстояние до Жени, оказался с ней лицом к лицу, так что между ними осталась лишь тревожная ладонь пространства, пропахшая лавандой и табаком. — А для вас, мадемуазель, у меня есть отдельное приглашение на балкон второго этажа, откуда открывается изумительный вид на весь этот "кисляк", как изволит выражаться наш уважаемый пивовар. Составите компанию? Гарантирую, что будет занятнее, чем наблюдать за регулировкой заслонки».